Witaly.k: Четыреста восемьдесят минут

Жизнь - это зачастую то, на что многие из нас мало обращают внимания. То, ценность чего ощущаем лишь задним числом, постфактум. Наверняка, каждому человеку рано или поздно приходило в голову, что он проживает здесь и сейчас что-то важное, нужное, попросту интересное. Однако, это осознание, приходит лишь на секунды, минуты, лишь приоткрывает завесу, за которой разгадка парадоксальности отпущенного тебе времени. Загадочный парадокс времени, в том и заключается, что осознание золотого веса минут, приходит только тогда, когда они уже тысячами сложили кусок твоей личной истории, твою судьбу…

Черно-белый контраст пережитых впечатлений, никогда не позволит мне называть ту осеннюю ночь обычной. Временными рамками моей жизни ей обеспечена близкая, не пыльная полочка в памяти. Причин тому две. Первая: то, что происходило со мной той сентябрьской ночью, действительно меня волновало. Вторая причина, имеет для меня больший вес: то была первая потребность описывать что-либо, прибегнув к помощи текстового редактора и подушечек своих пальцев, а этого, раньше, если верить памяти, - не случалось.

Попросту начиная свой небольшой рассказ, скажу: события те, происходили со мной на самом деле; людей я не выдумывал тоже. В сущности, я взялся точно реконструировать одну примечательную ночь из истории своей жизни. Расценив мой рассказ как расписку в собственной впечатлительности - Вы не ошибетесь. Я, в самом деле, до детского впечатлителен...

Вечер принимался медленно проникать сквозь стеклопакет в холл, он нес с собой конец моей рабочей смены. К этим дням, листья уже прожили свое и замертво упали на свежий асфальт моих наземных будничных маршрутов. По сумеркам, по сырым листочкам, я мягко топал к станции метро; возвращался домой. Прохожих было комфортное для прогулки количество, в воздухе стоял свежий штиль, шагать было по-кайфу. В руке, я энергично сжимал ручку своего черного портфеля; каждый мой шаг, старался его увесисто раскачать, но рука, надежно гасила амплитуду до взрослой манеры ходить с мужским аксессуаром такого рода. Ну не размахивать же им в такт походке, словно школьник. А впрочем, кому до этого есть дело?

В те дни, я медленно, но неотвратимо погружался в уже возникавшую ностальгию по этому городу, она была меланхоличной, и я отдавался ей без боя. Осенью, я-таки подружился со своим решением оставить этот город. Очевидно, поэтому он становился все добрее и уютнее. Консистенция времени с каждым днем становилась гуще, а оставшееся пребывание в нем ценнее. Существовала тому и еще одна причина: там, где мне часто приходилось топтать свои ботинки, положили новенький асфальт. Он был постоянно вымочен дождливым сентябрем и застелен желтыми листьями, приобретая тем самым, пёструю, ярко-желто-черную поверхность. Вместе с тем, отремонтировали и попутные дворики. В некоторых точках моего маршрута, неотвратимо росли в небо новые современные здания. Для центра, это приобретало симптоматичность. Они вырастали удивительно быстро, как «на дрожжах», но дрожжами, конечно, являлись деньги. «Для человека деньги - суть пятая стихия, наравне с землей, воздухом, водой и огнем». Словом, обороты урбанизации увеличивались - чего мне, умеренному эстету, достаточно для рождения симпатии к городу. Частые тропинки в отель, на стадион, в университет, ближайшую станцию подземки (из чего, собственно и складывались мои будничные маршруты), приобретали все новые нотки и будто бы оттенок эпилога …

В самом деле, стало жаль прекращать двигаться в одинокой ветке метро, которая в Екате, и вправду, была единственной. Количество станций не исчислялось ни десятками, не тем более сотнями – их было семь. Я же, регулярно вдыхал затхлый, сырой запах лишь четырех. Моя привычка к ним была чрезвычайной. Со временем, мне становилось интуитивно известно, например, какова сегодня длинна очереди в кассу за жетонами. Обычно, людей не было много, дышалось свободно, просторно. Передвижение не являлось утренним или вечерним стрессом - как это у многих бывает. Народ, в большинстве своем молод, красив, опрятен, уж не знаю, чем это было обусловлено, но подземку, в Екатеринбурге, использовали люди опрятные. Во всяком случае, это была картинка из моего мироощущения. Не очень-то я ошибусь, если объясню это масштабами Екатского андерграунда - в сущности, он функционирует в квадрате центра этого города, а центр всегда опрятен.

Тем же вечером, в то время как до полночи оставалось чуть более часа, моя умница «Нокия», выполняя заблаговременную просьбу, принялась шуметь давно опостылевшей мелодией будильника. Неблагодарно заткнув ее, я медленно уселся на краю кровати. Свинцовые остатки сна вот-вот должны были покинуть меня.

Душ, еда, и несколько позже, «23:59», на крупном дисплее настольных часов, поменялись четырьмя зелеными нолями. По глупой привычке, веря в силу цифровых совпадений, я загадал какое-то мимолетное желание, просто так, из суеверной жадности, словно это минутная золотая рыбка в руках. Серийное нажатие на распылитель флакона, перед не лгущей амальгамой зеркала, обозначило, словно выстрел стартового пистолета, конец прелюдии к ночной жизни. Я начал движение по еще более посвежевшему ночному полису.

На тротуаре, несколько запрокинув голову, стремясь взглядом к светящимся окнам последних этажей новоявленной тридцатиэтажной башни, я ожидал подходящего случая для того, чтобы поднять руку навстречу проезжающей машине. Холодная вода монотонно просеивалась над городом через мелкое сито неба. Моросил дежурный дождь.

Было решено встретиться с моей сегодняшней компанией у входа в ночной клуб. Заведение являлось фешенебельным. Человек, который наполняет клуб красиво упакованными, фотогеничными личностями, попросту зарабатывал на входе левые деньги, забраковывая довольно приятных молодых людей. Позже, он отдавал их в поле зрения другого человека - тот, в свою очередь, шныряя в околовходной толпе, в «исключительном» порядке, «на ушко», предлагал причислить себя к бомонду, который имеет возможность напиться и под музыку «отдохнуть», глазея на происходящее изнутри. Разумеется, милость «фейсера» продавалась за не смешную сумму. Такая работа, наверное, суть хороший трамплин для будущей карьеры Российского чиновника. Попасть внутрь подобного заведения большой компанией «с улицы» получается не часто…

Когда зеленая семерка, пойманная «с борта», передвигалась в направлении центра, с полночи минуло уже более трех часов. К этому времени дождь усилился, и все пятеро успели порядком подпромокнуть

То была сентябрьская ночь субботы – фактически воскресенье. Сзади, периодически протирая рукавом потеющее окно, я хватаю глазом мелькающие картинки ночи - пейзажи охлаждающегося осеннего урбана. Понятно, что ближайшие восемь месяцев тут не запахнет летом, оттого-то начало осени и грустно. Передвигаясь по улице Малышева, шеф увидел световую составляющую того, что обычно сопровождает вой милицейской сирены – конечно, это интуитивно заставило его замедлить скорость. Очередная картинка, сквозь мокрое окно семерки, оцепеняюще приковала к себе мое внимание. Мои глаза надежно взяли под контроль мышцы, которые управляют медленным скручиванием шеи, поворотом головы. Следующий миг обдавал букетом схожих, последовательных чувств - любопытством, смятением, взволнованностью и тревогой. Увенчивала всё чрезвычайная грусть, вобравшая в себя все эти переживания.

На пустынном в ночи проспекте, под периодичный желтый свет далекого светофора, аварийных огней скорой, патрульного «Уаза», классически-черного, тонированного "Гелентвагена", разыгрывалась совсем не выдуманная драма. Тяжелый Мерседес, зловеще простаивающий посреди проезжей части, с четырех сторон ритмично вспыхивал желтыми аварийными огнями. Имиджевый внедорожник выглядел вспотевшим под дождём угрюмым быком, только что затоптавшим человека. Две крепкие мужские фигуры в темных куртках на белый халат, готовились нагрузить носилки. Он лежал вниз лицом; его бездыханное тело стыло; был одет как многие. На неестественно раскинутых и вывернутых в стороны ногах, угадывались серые мокасины. Все еще модная среди нас, молодежи, в последних двух сезонах, черная кожаная куртка - каких в одном Екате тысячи. Обыкновенные, темно-синие джинсы среднестатистического парня-тусовщика. Резкость моего полноценного зрения позволяла разглядеть чудовищную деформацию головы. Парню уже не поднять ее из лужи черной крови - настолько густой субстанции, что даже сквозь стекло, ночью, видно было, как дождь средней силы, не может ее размыть. Черный асфальт перенимал остатки тепла его тела. Забирал и рассеивал по каменным фундаментам близлежащих зданий, будто душа его крупицами уходила в подземные коммуникации города, поглощалась видавшими всякое, холодными свидетелями древности - камнями.

Происходящее стряхнуло с меня хмель и остатки праздности. Я не в силах был отлучить свое внимание от страшных деталей. Здесь и сейчас, смерть имела молодое лицо – именно это придавало всему особенный смысл и трагизм. Всё, включая даже нашу антропометрическую схожесть, делало эту смерть знаковой для меня. На секунду, увидел себя лежащим вниз лицом, в страшной черно-красной консистенции, мокнущим, очевидно, уже около часа, трупом….

Вот, мне представилось, как об этом узнает мать, друзья; как он, возможно, в этот вечер, собрался выбраться по обычаю субботы в ночной клуб. Он занимался тем же чем и мы, я, - бегал из клуба в клуб в поисках интересной вечеринки, из бара в бар; искал эфемерного, несуществующего в полной мере, удовлетворения своих молодых потребностей. Участвовал в погоне за ночными удовольствиями большого современного города. Интересно, чувствовал он что-то в этот вечер? Была ли тревога, грусть, или, как говорят, кто-то знает, что уходят его последние дни? Хм, на студента похож…. Давно ли дома был? Месяц? Два? Полгода назад? Вмиг перестал существовать на дороге жизни. Сознание его, разом освободилось от многих бытовых вещей. Несколькими часами раньше, он, конечно, думал о предстоящих на неделе делах, он прикидывал в голове сумму, просаженную на клубный алкоголь, думал о том, что не плохо бы прикупить новых шмоток. Даже если он был иногда декадентом (что часто в нашем возрасте), все равно, он держал в голове жизненную программу, на срок с плавающими временными рамками. И рамки эти, без сомнений, выражались десятками лет, потому, как и Стивен Хокинг, однажды, метко записал: "Я заметил, что даже те люди, которые утверждают, что все предрешено, и что с этим ничего нельзя поделать, - смотрят по сторонам, прежде чем переходить дорогу". Все это пронеслось в голове быстро, не плавным приходом, не картинками, - монолитным ощущением.

III

Родиться мне пришлось на Урале. Сейчас, я находился в его средней, еще не северной полосе и то была обычная осенняя суббота. Врачи и милиция, разумеется, снисходительно промолчали бы над моей впечатлительностью. То были их будни. Чувства же водителя элитной классики, как и сам этот человек, для меня навсегда останутся загадкой. Простите меня за ранимость, но тогда мне стало очень тоскливо.

Обернувшись в салон, я автоматом переключил визуальные ощущения на лица сидевших рядом. Они выражали печать праздного любопытства к причине красивых беззвучных вспышек милицейской сирены. Не хочу, чтобы это выглядело упреком - судя по всему, кусочек протертого мною стекла, был слишком мал для того, чтобы кто-то, мог испытать это в унисон со мной.

Типичный бомбила, тем временем, доставлял с перегрузом в салоне, к конечному пункту поездки, пятерых веселых нарядных ребятишек. Доставлял туда, где в надежде на моральное удовлетворение, будут просажены оставшиеся деньги. Предстояло расплатиться с водителем и подняться на чердак невысокого здания, являющего собой "Нью бар".

Под тяжелым впечатлением, я протопал ступеньками вверх. Внутри, в сигаретном дыму, музыка и свет ломались рваными ритмами. Проведя некоторое время в этом шумном тумане, я все еще не мог покинуть мыслями злополучный проспект. То самое монолитное ощущение, по-прежнему излучало внутрь меня свою тяжелую радиацию. Конечно, я не нашел ничего лучше, чем разбавиться алкоголем.

Эксцентричного вида бармен поставил на стойку три шота обыкновенной водки. Я, решительно, с минимальным интервалом закинул их в себя; закусил лимоном; попросил сигаретку.… Потеплело, тепло,… действительно, алкоголь хороший к клину клин. Вот, я уже обращаю внимание на музыку, она мне симпатична, совсем освоился. Повсюду разнообразные бескаркасные пуфики-подушки, стулья, столики, деревянные полки-перегородки. Стеллажи образуют прозрачные стены. Их наполнили дармовой литературой, изданной в СССР. Книги разбросаны как попало. За пультом тучный, бородатый человек. Он рулит весельем, криво нахлобучив на себя большие наушники. На танцполе происходит то, что и должно происходить. Сейчас, я бросил якорь под приоткрытым полугоризонтальным окном, врезанным в скат крыши. Стою, приподняв голову вверх, через оконную щель на меня падают редкие капли дождя - гасят пережитую грусть; веет свежим запахом.

Вот приехали еще четыре выпивших человека и присоединились к нашей компании. Была еще водка, было туманное веселье, были дилетантские танцы. К утру, шумный хаос начал причинять дискомфорт. Все очевидно устали, и, организовавшись, стали спускаться вниз. Снаружи, небо все еще было заряжено монотонно заливать предрассветный город.

Ночь заканчивалась, купюр в карманах не оставалось, опустели и городские улицы. Рассвет, только готовился светить по следам двух шагающих под дождем фигур. Только, судя по времени, готовился…, но все никак не мог прогнать тёмную осеннюю ночь. Я и Токи, рассадили всех в такси, а сами, нацелено зашагали в один из районов этого города, в направлении обычной девятиэтажной точки карты - нашего жилища. Нам, было очень по пути этим утром. К счастью, сесть в такси было совершенно не на что…

Улицы пусты; светофоры весело разрешают всё; шум автомобильных шин редок, словно воскресный школьник. Проголодавшись, расходуя резервную энергию, мы шлепаем по очередному проспекту центра, спешить незачем – вода в ботинках уже откровенно хлюпает. Беззаботно ступая по самым лужам, отрывками, я вспоминаю летние картинки из босоногого детства, - в самом деле, промокать уже совершенно нечему. Детские воспоминания прерывает всплывшая цитата: помню, Токи, однажды, иронично выдал: "Я, как гусар, - слегка пьян и гладко выбрит", - очень уж, помню, мне это доставило, вот, я этот каламбурчик и припомнил, к обстановочке, да и автор по левое плечо.

Измерив глубину доброй дюжины луж, плавно, мы приближались к тридцати трех этажному строящемуся зданию – «Демидов Плаза». Стройка, как вездесущий утренний чайник сонного обывателя, начинает закипать уже с очень раннего утра. КамАЗ-бетономешалка простаивал в открытых воротах забора, что возводят, обычно, по периметру строящейся высотки. Двигатель был включен, бочка вращалась. Можно было слышать, как персонал интеллигентно беседует по-таджикски.

По озорному наитию, по взаимной догадке, мы одновременно взглянули друг другу в глаза. Удостоверившись в азартности взгляда, мы перекинулись парой слов, и, не колеблясь, тотчас шмыгнули в открытые ворота. Азарт, действительно, был чрезвычайным.

Просочились. И вот, два молодых человека, в духе авантюры, остерегаясь хлама и арматуры в полу, охраны и рабочих, рыскают по серьезному строительному объекту в поисках бетонной лестницы, которая, должна привести нас на самую крышу. Естественно, причиной всему стал высотный магнетизм. Однако мы все еще бродили в здании многоуровневой парковки по соседству. Конечно, воскресный рассвет мог бы разом пролить свет на загадку дислокации перехода между зданиями. А пока, я благодарил наш технологичный, двадцать первый век, за большие дисплеи сотовых телефонов и ёмкие батареи. Пришлось здорово побродить, чтобы случайно, на третьем этаже, найти узкую щель, через которую был возможен переход в главный объект – высокую круглую башню. Пройдя по узкому бетонному коридору, мы очутились на третьем этаже большого, уходившего в небо бесчисленными кругами этажей, здания.

Никакой работы, сейчас, внутри «Демидова» еще не началось, тишина была несколько жутковатой. Гулкое безмолвие, контактируя с резким запахом сырого бетона, превращало его в предвестник риска и азарта. Осторожно, прощупывая ногами тропинку, мы таки нападаем на главную лестницу. Большое облегчение – уже совершенно ясно, что мы, все же, скоро запечатлеем на сетчатке своих глаз, недоступный многим, головокружительный пейзаж этой урбании. Стали подниматься: на очередном этаже у лестницы закончились перила; стало опаснее, недостроеннее, заброшеннее будто. Все тот же резкий запах сырого бетона и темная тишина, нарушаемая потрескиванием под подошвами, обильно осыпает наши пять чувств специфическими ощущениями. Наконец, однообразный ритм подъема ломается – мы под самой крышей. Теперь, нужно искать последнюю лестницу, ту, которая максимально приблизит нас к тёмному космосу; дело за малым. Повсюду в полу, зияют густой чернотой технические отверстия. Размер их таков, что вдвоем, можно взяться за руки и пролететь с диким воплем или молча, вниз, до какого-нибудь десятого этажа… (не могу утверждать, не приходилось пробовать). Перспектива пугающая, но, при должной осторожности, маловероятная, потому движемся. Однако, темнота тридцать третьего этажа, от страха угодить очередным шагом в то место, неизбежно придает движениям кошачий оттенок…

Разумеется, цель была достигнута. Известнейший обывателю гормон, сильно расширил зрачок, придавая глазу жадности. Мы, будто находились на арене цирка, была в этом какая-то схожесть: крыша, как и всё здание, была совершенно круглой, с бордюром по краю; почти угасшие звезды - послужили бы зрителями в сравнении; ну а приглушенность света - предвестником опасного номера. Мой гормональный фон праздновал победу адреналиновым фейерверком. Вообще, красота, взятая таким скачком, всегда вызывает матерщинные эмоции в небо. Косой дождь и сильный ветер, нисколько нам не мешал, напротив, - он неповторимо дополнял специфику нашей высотной эйфории. Мальчишеский максимализм подстегивал влезть еще выше – на узкий бордюр, двумя метрами выше плоскости крыши. Что же, лезем. За бордюром площадка тридцать второго этажа, встаем в полный рост. Руки в стороны, и, выше нас с Токи, в приличном радиусе, нет уже ничего. Воздух – будто облако ешь… (Да, язык, как инструмент, неспособен передать эту сумму чувств; во всяком случае, не может сделать этого моими руками). На самом деле, я и не подозревал, что Екат может быть так красив из этой точки. Тот еще мегаполис. Знаете, все можно было бы списать на мою впечатлительность и остатки алкоголя, но Токи, полностью подтверждал сочность картины. А ведь он, совсем недавно, прилетел из Нью-Йорка. Он помнит ощущения, которые испытал, глядя на этот город-монстр с чудовищной (для двуногого) высоты.

Резкий порыв ветра едва не сбросил меня с узкой полоски бордюра. Это достаточно отрезвило. Организм, очевидно, таки-начинал устанавливать обыкновенные пропорции регуляторов в крови; стремился достигнуть будничной гармонии; усталость брала свое. Я, наконец, обратил внимание на холодный дождь, хлеставший в моё лицо косыми потоками: он педантично смывал с нас остатки цемента и это был знак - пора бы вниз. Мы, несколько успокоившись, спускались, и одного только было жаль – отсутствия нормальной фототехники…

Спустя восемь часов от полночи, с которой все началось, рассвет начал менять визуальную природу окружающих нас вещей. Дождь, все еще монотонно продолжал ставить временные рекорды для средней полосы еще не северного Урала. Устало ведя откровенные разговоры, уже по светлому времени суток, два мокнущих, но яркоглазых молодых гражданина, заканчивают своё путешествие в ночь. Им хочется пить, но карман располагает только круглым железом околоминимального номинала, подумаешь! - До девятиэтажной точки карты осталось несколько сотен метров. Сил на улыбку уже нет, но знаете, того, чем меня дважды ширнуло этой ночью, вам не достать ни у одного знакомого цыгана. Кровать, пахнущая неощущаемым запахом собственного тела туго приняла мое финишное падение…, три минуты…, отключение, turn off.

12 сентября 2011 года.